В мире прекрасного

30.09.2019

Валентин Антипенко
Беларусь

Валентин Антипенко

Управленец и краевед

Лермонтов: фрагменты жизни и любви

К 205-летию со Дня рождения поэта

Лермонтов: фрагменты жизни и любви
  • Участники дискуссии:

    10
    60
  • Последняя реплика:

    больше месяца назад

 
«Если бы этот мальчик остался жить, не нужны были бы ни я, ни Достоевский»

Лев Николаевич Толстой 
 

Литературные гении уходят рано. Видно, судьба всё же проявляет большую заботу о менее способных.

К безвременно угасшим звёздам относится душа поэзии — Михаил Юрьевич Лермонтов. Многие подмечают, что порой резкие, а в других случаях проникновенные и лёгкие для восприятия стихи поэта со школьных лет запомнились более всего:
 
«Да, были люди в наше время. Не то, что нынешнее племя. Богатыри — не вы!...»;

«Прощай немытая Россия, страна рабов, страна господ. И вы, мундиры голубые, и ты послушный им народ…»;

«Белеет парус одинокий в тумане моря голубом! Что ищет он в стране далёкой? Что кинул он в краю родном?…»

Эти и другие строки знают, пожалуй, все.

До 1837 года Лермонтов писал стихи, драмы и даже поэмы, но нигде не печатался, а если что и попадало на страницы литературных изданий, то без его ведома или за скромной подписью «L».
 
По этой причине Россия его почти не знала, а вот бомонд двух столиц был в курсе тяготений поэта, так как красивейшие посетительницы балов и салонов были объектом его внимания и хранили в альбомах многочисленные рифмованные посвящения.
Ходили слухи, что Пушкин в 1835 году, прочитав в «Библиотеке для чтения» напечатанную без авторского ведома поэму «Хаджи Абрек», сказал: «Далеко мальчик пойдет». Однако литература ни одного достоверного его высказывания о Лермонтове не знает.

В то же время, по свидетельству Белинского «Лермонтов благоговел перед именем Пушкина, очевидно, избегал встреч с ним».

Конечно, на столичных балах во второй половине 30-х годов XIX века они могли пересекаться, но у каждого был свой круг общения, так как Лермонтов был на 15 лет моложе Пушкина, к тому же назойливо набиваться на знакомство со знаменитостью было не в его характере.

Это потом он познакомился с лицейскими товарищами Пушкина — В. А. Жуковским, В. А. Соллогубом, братом поэта — Л.С. Пушкиным, а с 1838 года стал частым посетителем салонов Карамзиных и А.О. Смирновой, где постоянно бывал его кумир.

После трагической кончины любимца России мятежная душа двадцатидвухлетнего Лермонтова вскипела и пролилась скорбным и обличительным стихотворением «Смерть поэта», которое взорвало общественное спокойствие.

Особенно вызывающими для того времени были заключительные фразы:

Но есть и божий суд, наперсники разврата!
Есть грозный суд: он ждет;
Он не доступен звону злата,
И мысли, и дела он знает наперед.
Тогда напрасно вы прибегнете к злословью:
Оно вам не поможет вновь,
И вы не смоете всей вашей черной кровью
Поэта праведную кровь!


Именно эта концовка взбаламутила общество и привела в замешательство императорское окружение.

Мгновенному распространению стихотворения поспособствовала помощь друга Лермонтова, Святослава Раевского, служившего столоначальником в одном из петербургских департаментов. С привлечением подчинённых он оперативно размножил рукописный текст, который быстро разошёлся по рукам знакомых и за месяц-другой облетел всю империю.

По свидетельству писателя Ивана Панаева «стихи Лермонтова переписывались в десятках тысяч экземпляров, перечитывались и выучивались наизусть всеми».

«Навряд ли когда-нибудь ещё в России стихи производили такое громадное и повсеместное впечатление», — вторит ему известный художественный критик Владимир Стасов.

Удивительно, но даже наследник и будущий император Александр II в отличие от венценосного брата одобрительно отозвался о стихотворении.
 
Одним словом, ни до, ни после — никто не восходил на литературный олимп с такой быстротой, как Лермонтов.
Как и следовало ожидать, автора стихов и их распространителя тут же взяли в оборот.

Уже 25 февраля 1837 года военный министр князь Чернышев сообщил шефу жандармов и начальнику III отделения графу Бенкендорфу высочайшее повеление, согласно которому корнета Лермонтова надлежало «перевесть тем же чином в Нижегородский драгунский полк; а губернского секретаря Раевского за распространение сих стихов… отправить в Олонецкую Губернию для употребления на службу…».

Говорили, что Бенкендорф, прочитав стихотворение Лермонтова, шум поднимать не хотел и заметил:

«Самое лучшее на подобные легкомысленные выходки не обращать внимания, тогда слава их вскоре померкнет», однако ослушаться царя побоялся.

Если учесть, что Нижегородский драгунский полк «стоял в ста верстах от Тифлиса и нёс охрану на «кордонной линии», отражая частые набеги лезгин», Лермонтова фактически сослали под пули горцев.

К счастью, первое ссыльное его пребывание в Грузии было непродолжительным, и в конце того же 1837 года поэт получил возможность вернуться в Россию.
 
Как точно заметил кто-то из исследователей его творчества, «демоническое очарование Кавказа навсегда меняет Лермонтова. Он готов всю жизнь созерцать красоту природы, без сожалений променяв ее на «очарование» высшего общества».
Не случайно «Демон», «Мцыри», «Беглец», «Ашик-Кериб», «Тамара», «Свидание» и многие другие поэмы и стихи кавказского цикла составляют значительную часть творческого наследия поэта.

Так как поездку Лермонтова на Кавказ в десятилетнем возрасте, помимо зрительных эмоций и душещипательной истории первой влюблённости, вряд ли следует относить к разряду определяющих его творческую ориентацию, возникает вопрос, каким же образом он смог столько увидеть и переварить за короткий промежуток времени ссылки? Ведь в путь он двинулся только в марте 1937 года, к тому же, в апреле по дороге на Кавказ заболел и лечился в Ставропольском госпитале, а в мае его перевели в Пятигорск и «в месяц воды его совсем поправили».

Находившийся в Ставрополе начальник штаба войск Кавказской линии генерал Павел Петров, приходящийся родственником Михаилу Юрьевичу, посоветовал ему отправиться за Кубань в отряд Вельяминова, готовившийся к осенней экспедиции против горцев.

Смысл — найти удобный повод для хлопот о возвращении в столицу.

Однако в Ольгинское укрепление Вельяминова Лермонтов прибыл с опозданием и по собственному признанию «слышал только два или три выстрела».

В осенней экспедиции ему тоже участвовать не пришлось, так как в связи с ожидавшимся приездом царя на Кавказ её отменили, и Лермонтов получил приказ вернуться в свой Нижегородский полк под Тифлис.

Поскольку приказ датирован 29 сентября 1837 года, следует полагать, что прибыл он на Кавказ в середине октября.
 
Возвращался обратно он в конце ноября и уже 14 декабря его видели в станице Прохладной по дороге в Петербург, то есть на Кавказе поэт пробыл не более полутора месяцев.
Все эти подробности к тому, что самолично много путешествовать по примечательным местам Кавказа и, тем более, общаться со старожилами-горцами Лермонтову вряд ли приходилось, так как старшее поколение кавказцев в то время не знало русского языка — Грузия добровольно перешла под протекторат России в ноябре 1800 года при последнем грузинском царе Георгии XII.

Однако зарисовки, сделанные рукой поэта, свидетельствуют о том, что он ездил по Военно-грузинской дороге через холодный полумрак Дарьяльского ущелья, слышал рёв Терека, созерцал развалины старинной башни на вершине неприступного утёса и другие достопримечательности, овеянные легендами.

Именно с его лёгкой руки башня увековечена как замок Тамары, который с её именем раньше не связывали.



В той башне высокой и тесной
Царица Тамара жила:
Прекрасна как ангел небесный,
Как демон коварна и зла…


Во время ссылки Лермонтов по понятным причинам дневник не вёл и потому не оставил подробного описания своего пребывания на Кавказе.

Единственное свидетельство — письмо своему другу Святославу Раевскому, в котором он описывает, где побывал, но ни словом не упоминает ни о своих творческих замыслах, ни о том, с кем познакомился и о чём размышлял.

Кто же помогал русскому дарованию блуждать по лабиринтам грузинских легенд и ориентироваться в том пространстве, которое можно постичь лишь за многие месяцы нахождения в нём?

Ответ становится понятным, если учесть, что Нижегородский драгунский полк, куда на службу прибыл Лермонтов, квартировал неподалёку от Цинандали — родового имения князей Чавчавадзе, верных сторонников объединения с Россией.



Родившийся и получивший образование в Петербурге князь Александр Чавчавадзе в 1817 году перешёл полковником в тот же Нижегородский драгунский полк, стоявший в его родной Кахетии.

Причиной его особого расположения к ссыльному Лермонтову было то, что сам князь был одержим поэзией и известен как замечательный грузинский литератор и переводчик Вольтера, Корнеля, Гюго, Эзопа, персидских лириков на грузинский язык.

Как и Лермонтов, он был искренним поклонником творчества Пушкина и автором многочисленных переводов произведений последнего.

Как отмечали современники, в 1820 — 1840 годах гостиная князей Чавчавадзе являлась центром тусовок заметных представителей грузинского и русского общества. Здесь бывали Грибоедов, Кюхельбекер, Соллогуб и другие друзья и почитатели Пушкина.

К тому же, в имении жила Нино Чавчавадзе — вдова Грибоедова, симпатизировавшая смелой выходке Лермонтова.
 
Все эти подробности я привожу в подтверждение того, что именно семья и грузинские друзья Чавчавадзе посвятили Лермонтова в сказочный мир традиций и легенд Грузии, предоставив пищу для размышлений и творчества, которое, как у всякого поэта, не обошлось без собственной интерпретации событий.
В том, что Лермонтов был не по годам серьёзен и за короткую жизнь смог столько написать, взволновав сердца читающей публики, есть и другие причины.

Жизнь сложилась так, что он рано потерял свою мать, умершую от чахотки, и его воспитанием занималась бабушка поэта, Елизавета Арсеньева (в девичестве Столыпина), «направившая на внука всю нерастраченную любовь, которую она питала к своей скоропостижно скончавшейся дочери».

Бабушка объявила Мишеля единственным наследником своего состояния в обмен на отказ зятя от воспитания сына.

Большие деньги ушли на образование внука и его содержание в Москве и Петербурге.

Как результат, Лермонтов в совершенстве владел французским, английским, немецким языками, читал по-латыни, прекрасно разбирался в европейской литературе и искусстве.
 
Женщины в салонах восхищались его удивительной музыкальностью — он играл на скрипке, фортепьяно, флейте, пел, сочинял музыку на свои стихи, рисовал.
Один из искусствоведов писал: «Если бы он профессионально занимался живописью, он мог бы стать настоящим художником», другой отмечал, что Лермонтов был гораздо образованнее Пушкина.

К отцу Лермонтов поначалу не демонстрировал сыновних чувств потому, что до поступления в пансион он практически его не видел.

А тот желал общения с сыном, но ненависть к зятю, которого тёща винила в смерти дочери, оказалась сильнее, потому все договорённости об их встречах имели нулевой результат.

Не потому ли отец запомнился юноше Лермонтову «гордецом и независимым красавцем, а потом больным и сломленным жизнью человеком».

Тем не менее, именно отец разглядел его талант и завещал «любезнейшему сыну не пренебрегать способностями и страшиться употребить оные на что-то вредное и бесполезное».
 
Надо заметить, что молодой Лермонтов не был однолюбом, как и большая часть поэтов, чьё творчество требует подпитки острыми ощущениями. По причине раннего развития женщины сыграли заметную, если не определяющую роль в его жизни и творчестве.
Белинский отмечал: «Мужчин он ... презирает, но любит одних женщин, и в жизни только их и видит… Печорин — это он сам, как есть».

Можно с уверенностью сказать, что воспоминания женщин и оставленные Лермонтовым стихи в их альбомах — значительное подспорье в изучении его жизненных тяготений.

Постоянно пребывая в кругу женщин, наблюдательный поэт хорошо разбирался в женском характере, отмечая, что «артистическое чувство развито в женщинах сильнее», и они «чаще и долее мужчин покорны первому впечатлению».

«Невыгодная наружность» требовала компенсации славой, и Лермонтов, чувствуя своё интеллектуальное превосходство, упорно добивался признания, совершенствуя не природу свою, а мастерство.

Очень верно подметила эти изменения по-дружески любившая его поэтесса Е. П. Ростопчина, которая писала:

«Он был дурен собой… Но эта некрасивость почти исчезла, когда гениальность преобразила простые черты его лица».

В обществе мужчин Лермонтов был дерзок и заносчив, но близко знавшие его женщины никогда не называли его злым или желчным.
 
Владелица популярного литературного салона А. О. Смирнова точно характеризовала, что «Лермонтов вовсе не дерзкий человек, его в этом обвиняли, но что он свою природную застенчивость маскирует притворной дерзостью».
Так кого же любил поэт и почему он не искал счастья в семейном кругу?

Первыми пассиями Лермонтова были его более старшие дальние родственницы, среди которых выделялась двоюродная сестра матери Анна Столыпина, с которой он был знаком с детства и позднее общался в Москве и Петербурге.



Серьёзное увлечение Столыпиной пришлось на период его учёбы в Московском университете. Именно ей посвящены стихотворения «Не привлекай меня красой» (1829) и «Дереву» (1830).

На последнем шестнадцатилетний поэт оставил странный автограф:

«Схороните меня под этим сухим деревом, чтобы два образа смерти предстояли глазам вашим; я любил под ним и слышал волшебное слово: «люблю», которое потрясло судорожным движением каждую жилу моего сердца».

Но в 1834 году Анна Столыпина неожиданно вышла замуж за адъютанта великого князя Михаила Павловича, который впоследствии с её подачи не раз хлопотал за опального поэта.

Большое впечатление на поэта произвела Александра Верещагина — тоже дальняя родственница по материнской линии, с которой он познакомился в Москве в 1928 году.



Старше на четыре года, Анна сыграла на юной впечатлительности Лермонтова и как верно заметил троюродный брат поэта А.П.Шан-Гирей, «она отлично умела пользоваться немного саркастическим направлением ума своего и иронией, чтобы овладеть этой беспокойною натурой…».

Именно Верещагина раньше многих разгадала в Лермонтове настоящего поэта и очень талантливого человека.

В 1835 году она писала ему в Петербург: «Мой милый Мишель, я больше не беспокоюсь за ваше будущее — однажды вы станете великим человеком...».

Но и эта любовная история закончилась расставанием — в 1837 году Александра вышла замуж за немецкого дипломата и уехала в Германию, продолжая переписываться с Лермонтовым.

Она берегла автографы поэта, его стихи и рисунки в ее альбомах. Именно у неё хранился известный автопортрет Лермонтова в бурке.

Общаясь с Верещагиной, шестнадцатилетний Лермонтов в 1830 году встретил и влюбился в её близкую подругу, восемнадцатилетнюю Екатерину Сушкову.



«Стройный стан…, черные глаза, сводившие многих с ума, великолепные, как смоль, волосы… доходившие до пят, бойкость, находчивость и природная острота ума» произвели сильное впечатление на юного поэта.

Он посвящает Верещагиной одиннадцать стихотворений, вошедших в «сушковский цикл» любовной лирики, а девица играла:

«… Подадим ему волан или веревочку, уверяя, что по его летам ему свойственнее прыгать и скакать, чем прикидываться непонятым и неоцененным снимком с первейших поэтов».

Поэт надолго затаил обиду и не простил.

Спустя четыре года, став офицером лейб-гвардии гусарского полка, Лермонтов снова встретился с Сушковой в Петербурге, однако, по его словам, «от былой влюблённости не осталось и следа».

Девушка тогда собиралась выйти замуж за друга Лермонтова Алексея Лопухина против воли родителей жениха.

Изобразив влюбленность в Сушкову, Лермонтов повел с нею расчетливую игру и той показалось, что она нашла идеал в бывшем поклоннике.

За этим последовал отказ Лопухину, который тотчас вернулся в Москву, а потешивший свой самолюбие Лермонтов, не очень-то веривший в искренность любви Екатерины Сушковой, как, впрочем, и других своих пассий, развязал узел, сказав ей:

«Я ничего не имею против вас; что прошло, того не воротишь, да я ничего и не требую, словом, я вас больше не люблю, да, кажется, и никогда не любил».

Примерно такие же слова произнесет впоследствии в романе «Герой нашего времени» Печорин на прощание княжне Мери.

Как мы заметили, с ранней молодости Лермонтов не зацикливался на одной женщине и действовал по принципу «клин клином вышибают».

Первые неудачи с Сушковой в начале 30-х годов он пытался разрешить знакомством с красавицей Натальей Ивановой и уже летом 1831 года гостил в имении её матери на берегу Клязьмы.



Его чувства к девушке отражены в «ивановском цикле» его любовной лирики — около 40 стихотворений:

Но взор спокойный, чистый твой
В меня вперился изумленный,
Ты покачала головой,
Сказав, что болен разум мой,
Желаньем вздорным ослепленный.


Наталья играла с влюбчивым поэтом, а тот страдал. В конце концов она, как и предыдущие особы, предпочла другого, и Лермонтов вновь пережил разочарование, не переставая бывать в доме возлюбленной.

Своим поведением он вызвал дикую ревность мужа, который сжёг шкатулку с его письмами, из-за чего исследователи творчества поэта долгое время не могли определить, кому посвящено стихотворение с инициалами «Н.Ф.И.» вместо заголовка.

В концовке этого посвящения Лермонтов точно объясняет свои душевные состояния и предсказывает своё будущее:

Но пылкий, но суровый нрав
Меня грызет от колыбели...
И в жизни зло лишь испытав,
Умру я, сердцем не познав
Печальных дум, печальной цели.

 
Продолжение следует...

Подписаться на RSS рассылку
Наверх
В начало дискуссии

Еще по теме

Валентин Антипенко
Беларусь

Валентин Антипенко

Управленец и краевед

Лермонтов: фрагменты жизни и любви (Часть 2)

К 205-летию со Дня рождения поэта

Валентин Антипенко
Беларусь

Валентин Антипенко

Управленец и краевед

Невольник чести

К 220 годовщине со Дня рождения А.С.Пушкина

Вадим Гигин
Беларусь

Вадим Гигин

Декан факультета философии и социальных наук БГУ

Когда язык объединяет

Вслед дню рождения Пушкина

Борис Мельников
Латвия

Борис Мельников

Букварь

Рассказ — фантастика

Мы используем cookies-файлы, чтобы улучшить работу сайта и Ваше взаимодействие с ним. Если Вы продолжаете использовать этот сайт, вы даете IMHOCLUB разрешение на сбор и хранение cookies-файлов на вашем устройстве.