Личный опыт

22.11.2020

Эдуард Говорушко
Соединенные Штаты Америки

Эдуард Говорушко

Журналист

Чего уже никогда не будет

Этюд из моей американской жизни

Чего уже никогда не будет
  • Участники дискуссии:

    6
    9
  • Последняя реплика:

    больше месяца назад

17 НОЯБРЯ для меня неоднозначно знаменательный день. В этот день, а это был понедельник, 113 лет назад родилась моя мама. В субботу 17 ноября 1984 года скончался отец, преподнеся жене такой вот подарочек. В преддверии этой даты я решил, что вторник 17 ноября 2020 года посвящу им: буду вспоминать и думать о них с теплом и благодарностью., тем более, что у меня выходной. Но в семь утра меня разбудил звонок из Star Market: заболел коллега по тележкам, надо срочно его заменять. Не успел после работы пообедать, как позвонил брат из Гомеля — его внук, а мой внучатый племянник потерял вкус и обоняние… Сволочной этот ковид добрался и до моих близких. Потом оказалось, что надо срочно связаться с издательством и заняться сверкой корректуры будущей книги. Потом позвонила дочь с работы, забыла дома важные документы, срочно садись на велосипед и подвези. А потом позвонил… крокодил, помните Чуковского? Словом, о добром намерении по отношению к покойным родителям вспомнил, каюсь, уже утром следующего дня. Впрочем, на мое невнимание они не обижались и при жизни, уверен, простят и сейчас.

Я пережил военное лихолетье на оккупированной территории и, как говорится, живу здесь и сейчас благодаря мужеству и самоотверженности матери. Своего мужа, моего отца и, между прочим, будущего комиссара партизанского отряда, она спасла тоже. Для меня Анастасия Сергеевна Говорушко (Шинкевич) была просто мамой. И только, когда ее уже не стало, проанализировав свои воспоминания и рассказы близких, я осознал, что была она женщиной героической.

Трудно представить, но маму свою помню с двух лет и двух месяцев, с тех пор как в нашу деревню Остров в Рогачевском районе Белоруссии, пришла война. Жарко, с треском горящие плетни, отделяющие огороды от поймы речки Добысна, которую форсировали немцы, пулеметный огонь и разрывы снарядов. Вслед за старшими ребятами раз за разом безуспешно пытаюсь вскарабкаться и перелезть плетень там, куда пламя еще не добежало. Обреченно повисаю и бессильно сползаю вниз, задыхаясь от слез и дыма… И вдруг чьи-то руки подхватывают меня с другой, спасительной стороны. Отблески огня падают на родное лицо, до неузнаваемости искаженное смертельным ужасом и страхом. Испуганный ее страхом, перестаю плакать… Безмолвно прижав меня к груди, мама огородом бросается к деревне…

Сквозь проблески сознания вижу ее, склонившуюся надо мной в землянке, загодя выкопанной в саду… Именно в тот день, как вспоминает мама, я слег и пролежал всю войну.

Случилось это, как я недавно узнал из документов, выложенных в интернете, 7 июля 1941 года. В тот день бои, перекатившись через речку и хаты вдоль нее, погремели дальше, на восток, под Гомель…

Завоевателей поначалу не прельстили наши крытые соломой и гонтом хаты, их штаб разместился в Красном Береге, в бывшем панском поместье неподалеку от железнодорожной станции. Только в середине 1943-го и у нас расселилась вражеская воинская часть. В декабре мама зазвала ко мне немецкого доктора. Я лежал почти поперек лавки: щупленький, весь покрытый гнойниками и струпьями. Немец поставил диагноз — сыпной тиф, а потом с сожалением произнес по-русски: плохо, матка, совсем плохо, не выживет… Уже уходя, добавил: если съесть вдруг чего захочет — из под земли достань! Возле землянки и в этой части улицы выставили плакаты «Тиф», написанные черными готическими буквами, немцы обходили опасные места стороной. Нет худа без добра: здесь спрятали и таким образом спасли от отправки на выкачивание крови для немецких солдат моего семилетнего двоюродного брата Мишу Чернецова… Обстоятельные немцы тщательно продумали оккупационную инфраструктуру, с тем, чтобы извлечь максимальную пользу для рейха.

Пересыльный лагерь для невольных доноров расположили рядом, в том же Красном Береге. Теперь на этом месте сооружен мемориал, при посещении которого невозможно сдержать слез.

За эту войну, я чем только не болел. Сперва — тяжелое воспаление легких, отрыгнувшееся начальной стадией туберкулеза, потом скарлатина и сыпной тиф в его самой тяжелой форме, а под занавес — еще и малярия. Уже в семнадцать лет мама со слезами на глазах призналась мне, что дальняя родственница, единственная портниха в деревне, сшила для меня похоронную рубашку. Никто не верил, что смерть меня отпустит. Но видимо все опасные недуги, столкнувшись в маленьком тельце, разодрались между собой и погибли в этой самоубийственной схватке — я выжил… Рассказывают, мне захотелось сала и мама зимой 1944 года, когда немцы все и у всех съели, где-то раздобыла кусочек. С тех пор она утвердилась во мнении, что сало меня и спасло. Я ей верил, пока не осознал: раз аппетит появился — смерть отступилась еще до сала.

Уже отчетливо помню маму в сорок четвертом. Мы с братом скукожились на дне небольшого окопчика, наспех вырытого в созревающей ржи, а мама стоит над нами на четвереньках, прикрывая свои телом. Вокруг свистят пули, рвутся снаряды. Сколько она так простояла — не знаю, да и она сама не помнила: может полдня, а может и больше.

Сейчас логично было бы рассказать об отце —Луке (Лукаше) Романовиче Говорушко, но я буду придерживаться хронологии в своих воспоминаниях. Отца во время оккупации я не помню, но остался в памяти один эпизод того времени, с ним связанный. Помню, как вбежал младший братишка в дом бабушки, где мы жили пока немце не было в селе, и в голос зашепелявил, прячась под кровать:

— Папа, папочка, уцякай, немцы едуць!

А дальше — пустота. Не помню, как они вошли в дом, забрали и увели отца, как заголосила мать, бросившись за машиной, на которой его увозили в Красный Берег, не помню самого отца.

Судя по воспоминаниям матери, происходило это в феврале или марте 1943 года.

После болезни встал я на ноги ближе к концу 1943-го года. В деревне все еще квартировала немецкая полевая часть. Морозным солнечным днем в каком-то мешковатом тулупе, в чужой, не по голове, шапке-ушанке и поверх нее теплым маминым платком, концы которого перекрещивались на груди и завязывались сзади, я, эдаким мягким мячиком медленно перекатываюсь вдоль деревенской улицы к дому двоюродной сестры Ани. Вижу, на крыльце одной из хат сидят на лавочке трое или четверо немцев. Подхожу ближе, и вдруг на меня бросается… козел. Останавливается, как вкопанный, в метре , смотрит на меня исподрожья, а потом сбивает меня с ног. Не больно, реву с перепугу, немцы смеются. Пока я неуклюже поднимаюсь, козел ждет. Встаю, он опять ковыряет меня рогами, не больно, но я опять валюсь на снег. Немцы, молодые здоровые парни, гогочут во весь рот. И так несколько раз, уж не помню, надоело козлу ли, им ли, или офицер прервал забаву. Забияку взяли за рога и загнали через калитку во двор. Один из немцев меня поднял, вытер слезы и вручил столбик леденцов. Минут через десять я уже почти позабыл про обиду и хвастался конфетами, угощая сестру. Потом узнал, что немцы, потехи ради, возили этого, надрессированного на детей козла. с собой, потехи ради. Я далек от того, чтобы сейчас этот случай считать примером жестокости и бесчеловечности оккупантов, таких примеров предостаточно и без моего. Просто молодые здоровые парни развлекались таким способом..

Еще помню, как мама, вернувшись из бани, рассказывала старшей сестре, тете Варке о трагикомическом случае в парилке. Когда какая-то полевая немецкая часть расположилась в нашей деревне, отец уже был в партизанах. Мама несколько раз с ним встречалась. Брала тазик с веником и шла в соседнюю деревню Кривка, в баню. В эту же баню иногда приезжали на телегах партизаны и отец с ними. В этот раз с мамой, очень красивой в молодости, увязался попариться ухажер с велосипедом и тазиком, не молодой уже фельдфебель. Хорошо еще, что уговорила встреченного кривского мальчишку бегом вернуться назад и предупредить партизан…Немца хорошо отстегали веничком и спину мочалкой потерли. После чего мама отправила незадачливого ухажера восвояси, намекнув, что бабья очередь на помывку подойдет еще не скоро. Заподозрил что-то фельдфебель или нет, так и осталось тайной, но никаких попыток ухажерства уже не проявлял. А в ту баню партизаны еще долго наведывались.

Не знаю, как в других местах, а в нашей деревне, по поздним воспоминаниям мамы, девок немцы не насиловали, а обхаживали. Были среди деревенских невест и такие, что сами перед захватчиками «хвостом крутили», одна даже родила, другая, молодая жена партизана, за немцем сбежала, но потом вернулась. Чего там говорить, среди оккупантов были парни видные, обходительные и веселые, по первости, конечно, когда побеждали. Большинство же девок и молодых баб от ухаживаний уклонялись, а привлекательные молодицы даже сажей иногда мазались, в лохмотья кутались, чтобы выглядеть постарше и попротивнее. Мама вела с местными немцами вежливо, но умела держать нежеланных ухажеров на расстоянии. Когда же приходилось идти в Красный Берег, где находился штаб гарнизона, ехать в Жлобин или Бобруйск, тоже прибегала к «маскараду».

Отступая, немцы гнали с собой местных жителей, главным образом молодых и детей, видимо используя вместо щита. А может надеялись на то, что война не перейдет границы Германии и изгнанников можно будет использовать в качестве рабочей силы. Называлась эта акция — эвакуация. Помню, выстроили односельчан на колхозном дворе в шеренгу для отбора. Мы с мамой и двоюродная сестра Аня с тетей Варкой оказались в числе эвакуированных. Нам выделили телегу, куда посадили нас, детей, погрузив несколько клунков с одеждой и едой. Обоз из десятка таких телег под охраной вооруженных мотоциклистов уже собирался тронуться в путь, как вдруг к офицеру, командовавшему операцией, подскочил мужчина, вытащил из кармана бутылку с подсолнечным маслом и, сильно размахнувшись, ударил немца по голове. Бутылка разбилась, немец с окровавленной головой свалился на землю… Тут же подбежали солдаты и ударами прикладов свалили нападавшего, долго избивали ногами и прикладами по голове, пока бедняга не умер.

Мужчину звали Федосом, Хвядосом по-деревенски. Он не мог выдержать расставания с дочерью и внуком, которых немцы гнали в эвакуацию… Фамилию его не знаю, не смогла вспомнить ее и моя двоюродная сестра, которой в ту пору шел уже шестнадцатый год. Сейчас в деревне Остров едва ли остался в живых кто-то из тех, кто помнит этот случай и знает фамилию Федоса. Сколько было в стране таких забытых героев, которых личная беда, личное несчастье толкнула на сопротивление оккупантов, виновников этого несчастья, не знает никто.

Еще об одном героическом поступке моей односельчанки и дальней родственницы я узнал от отца, уже будучи взрослым. Двадцатилетняя Агафья Самсоновна Романенко купила у мадьяр в соседней деревне Поповцы несколько автоматов, гранат для партизан и в телеге под сеном привезла домой, спрятав в сарае. Кто-то донес. Каратели нагрянули внезапно, переворошили всю усадьбу и оружие нашли. Арестовали и Агафью, и ее мать. После ряда допросов, на которых немцам так и не удалось узнать, как выйти на партизан, дочь повезли расстреливать на Краснобережское кладбище. Перед расстрелом она бросила карателям в лицо: «Все равно победа будет за нами!» К сожалению, об этом подвиге на долгое время все забыли. И только сравнительно недавно Николай Иванович Шепелев, учитель истории Поболовской средней школы установил детали и полной имя моей героической землячки.

Паническое предупреждение моего младшего брата тогда, в марте 1943 года, запоздало: отец не успел скрыться от немцев и был арестован. Он только что оправился от тяжелого ранения, полученного в первые дни войны под Гомелем, и от концлагеря для военнопленных под Могилевом. Там он был близок к смерти, его спасла мама, выкупив умирающего у украинца, охранника лагеря, за самогон и сало. Кто-то донес, что коммунист скрывается в родной деревне. От расстрела отца спас переводчик Давид Раймер из поволжских немцев, бывший пионервожатый, партизанский связной. Отца отпустили, и в первую же ночь за ним пришли партизаны. Чтобы уберечь семью, по пути в лес, его привели в хату на краю села, где жила известная деревенская сплетница. Ей, как свидетельнице, объявили, что тут же, в ее дворе, Лукаша Говорушко, этого предателя, отпущенного немцами, расстреляют. Та стала умолять: делайте хлопчики, что хотите, только не в моем дворе, ведите к лес, у меня дети, зачем им это видеть. Откупилась бутылкой самогона и десятком яиц. А на утро мама с плачем и причитаниями бегала по лесу, искала «тело» мужа.

Отец воевал рядовым партизаном, а закончил войну в должности комиссара 101-й Кировской военно-оперативной группы Могилевской области. Эту историю мне, уже в зрелом возрасте, рассказали родители.

Обоз медленно двигался на запад. Под скрип колес дети довольно рано уснули, а проснулись ночью от свиста и разрыва бомб. Кто бомбил обоз — наши «пешки» или немецкие «юнкерсы», конечно, тогда разобраться не мог. Но после этой ночной бомбардировки немецкий грузовик и мотоциклисты, охранявшие обоз — исчезли. А утром мы уже увидели красноармейские грузовики, тащившие на прицепах орудия. Обоз сдвинулся на обочину, а по дороге шла наша техника, в том числе и мощные автомобили с затянутыми брезентом платформами над кабиной. Знаменитые «Катюши». как я понимаю сейчас.

Не знаю, как далеко мы продвинулись на запад, но когда поток техники иссяк. кто-то дал команду поворачивать домой. Для нас война закончилась!

Отца помню с того самого дня, когда он появился с войны: вошел в комнату при школе, где мы жили до лихолетья и куда с трехлетним братом и мамой переехали в средине июня 1944 года, как только из нашего бывшего еврейского местечка выбили немцев. Стремительно влетел в защитной гимнастерке без погон и темно-синих шевиотовых брюках-галифе, в хромовых сапогах, с вещмешком на правом плече — большой, лысый, широко улыбающийся человек с покрасневшим от солнца лицом. Сбросив к ногам свою ношу, шагнул к маме:

— Ну, все, Настя, отвоевался, принимай живого!

Мать бросилась к нему от тазика на лавке, в котором мыла посуду, обняла мокрыми руками и повисла на плечах, хотела поцеловать в губы. Отец, сразу отстранился, а потом притянул к себе и стал гладить по плечам, потом по спине. На эмоции всегда был скуп, я не помню, чтобы они целовались, не помню, чтобы он целовал кого-то из нас, детей.

Мы с братом сидели на постели, прижавшись друг к другу как воробьи и не знали, что делать — отвыкли за войну. Мама, смущенная его неласковостью, отошла от него и сказала с доброй издевкой:

— Детей обними, старший, сам знаешь, еле выжил! Папаша…

Ироническое ее «папаша» стало сигналом для брата, который вдруг соскочил с постели и с криком — папа, папа приехал, бросился к нему.

Отец подхватил Генку на руки и строго спросил у меня:

— А ты что же отца не встречаешь?

Я был настолько тощим, что сквозь меня все просвечивало, говорила мама, и очень слабым. Осторожненько сполз с места и подошел к отцу. Он нагнулся и посадил меня на правую руку, мы сидели напротив друг друга как два птенца, а потом вдруг как по команде прижались к его щеке. Помню, нисколечки не кололось…

Позже, когда мы уже выросли, а он стал стариком, всегда, сколько я его помню, был чисто выбрит — вставал раньше шести и первым делом разводил мыло в чашечке и брил опасной бритвой не только подбородок и щеки, но с неожиданным умением и голову: С шевелюрой отец расстался в тридцать лет, и в зависимости от обстоятельств и собеседников шутил: «умные волосы оставили дурную голову» или «растительности нет на той горе, в которой богатые руды скрыты».

Он прижал нас сначала друг к другу, а потом еще раз к себе и спустил на пол со словами:

— А что я вам сейчас дам!

Расстегнул вещмешок и достал трофейную губную гармошку, поднес к губам и сыграл что-то вроде чижика-пыжика. Мы с завистью не сводили с гармошки восхищенных глаз. Отец тут же передал ее мне:

— Тебе как старшему!

Генка заревел, отец этого похоже и ждал, потому что рассмеявшись достал из своего чудо-мешка точно такую же:

— Вот теперь у вас дуэт получится!

Я поднес было гармошку к губам, но тут же вспомнил про покалеченный палец.

Когда немцы заняли деревню, в нашем доме поселился какой-то чин с ординарцем, а нас выгнали в сад, где дядя Яков вырыл землянку. Маму немцы подрядили мыть-убирать за ними в хате, за что платили консервами. Иногда мама брала и нас с собой. Пока была занята, мы играли в передней. Однажды я сунул палец между дверью и косяком, офицер не видел и уходя закрыл ее. От невероятной боли я дико закричал. Мать бросилась ко мне с криком «пан, пан, что вы наделали!» Офицер обернулся и увидел мой расплющенный указательный палец на левой руке, который весь сочился кровью. Что тут было! Немец что-то виновато затарахтел по своему, а потом выбежал и вернулся с фельдшером. Палец обработали, забинтовали, а немец потом откуда-то притащил нам две упаковки леденцов-кругляшек в серебристой фольге.

Я продемонстрировал отцу недавно заживший палец с уродливым ногтем и гордо объявил, что пострадал от немцев.

— Ах так, — сказал отец, — тогда тебе положена награда!

Он опять порылся в своем волшебном мешке, достал медаль и повесил мне на грудь. Генка опять вдарился в крик, но отец строго сказал:

— Тут, брат, слезами не возьмешь — это медаль за ранение! А теперь — на улицу и, чтобы я вас долго не видел! Мне с мамой кое-что обсудить надо!

Нас и самих тянуло на улицу похвастаться гармошками, а мне не терпелось еще и медаль предъявить соседу-переростку Мишке, который иначе как хлипаком меня и не называл.

Последнее, что я услышал — вопрос матери, то ли с тревогой, то ли с надеждой обращенный к отцу:

— Это как же, отвоевался? Война ж не кончилась, Гитлер же — не капут?

Я специально задержался за дверью, чтобы услышать ответ отца:

— Будет капут без меня. Меня на восстановление школы направили!

Медаль ту я, конечно, потерял или выменял за нее у того же Мишки складной ножик, не помню точно, о чем сейчас очень жалею. Потому что в конце концов потерялись и другие отцовские награды, которые он почему-то носить не любил. По торжественным случаям вместо них прицеплял колодочки или планки и уверял нас, что это, мол, одно и то же.

…Вроде бы, несмотря на военные невзгоды и непосильные, полуголодные первые послевоенные годы, родители немало прожили на этом свете : мама 81 год с небольшим, отец — без месяца — 79. Но хотели больше. И не только потому, что просто любили жить: старались подстраховать поразъехавшихся и начавших самостоятельную жизнь сыновей, чтобы дольше продержаться с нашей младшей сестрой, инвалидом с детства. Какое было покойное и надежное время, когда мама и отец были намного старше меня! Чего уже никогда не будет…

P.S. В этих воспоминаниях оккупантов моих родных мест в 1941 году я, пусть и неполиткорректно, называю немцами, а не гитлеровцами или фашистами. Так их называли и, кстати, до сих пор называют те, кто пережил войну в Белоруссии.

facebook.com


Подписаться на RSS рассылку

Дискуссия

Наверх
В начало дискуссии

Еще по теме

Эдуард Говорушко
Соединенные Штаты Америки

Эдуард Говорушко

Журналист

Кто на новенького?

Этюды из моей американской жизни

Эдуард Говорушко
Соединенные Штаты Америки

Эдуард Говорушко

Журналист

ПРОЩАЙ ОРУЖИЕ или ПОСЛЕДНЯЯ РЫБАЛКА С ДАВИДОМ

Эдуард Говорушко
Соединенные Штаты Америки

Эдуард Говорушко

Журналист

ДЕРЖИМ КУЛАКИ ЗА АМЕРИКАНСКУЮ МЕДИЦИНУ

Этюды из моей американской жизни

Олег  Гущин
Латвия

Олег Гущин

Бизнес-ангел. Эмиграция бизнеса в страны ЕС и США

Мое открытие и закрытие Америки

Умная или красивая…

Понятно. Существенное уточнение.

Дзинтарс — до свидания! Бригер — здравствуй!

Жаль! Это была "икона" Латвии. Много ли осталось? Когда я жил и работал в Шри Ланке, обратил внимание на великолепные волосы местных жителей, особенно "шоколадных" женщин. Оказалос

«Они не журналисты»: как в Латвии расчеловечивают тех, кто работает с российскими СМИ

Как России, надо было ещё унизиься, чтоб Запад ее признал? Западу нужны не равные партнеры, а рынки сбыта, бензоколонки и свалки для отходов.Латвия разве стала равноправным членом

Биполярное расстройство Литвы: «а нас-то за что?»

Вот бы Навального в Латвию.Интересно сколько бы секунд такой как Навальный - ИЗОБЛИЧИТЕЛЬ, прожил бы в Латвии.

На чем ездить будем?

Европа,но..не "Мекка" для заработков обычным людям.

Мы используем cookies-файлы, чтобы улучшить работу сайта и Ваше взаимодействие с ним. Если Вы продолжаете использовать этот сайт, вы даете IMHOCLUB разрешение на сбор и хранение cookies-файлов на вашем устройстве.